Короткий язвительный смех слетел с губ Кобланды.
— Наскоком хочешь взять, хан?— спросил он Казана с издевкой в голосе.— Или жадность вконец одолела тебя? Не успел протереть глаза, а уж тянешь руку к чужому коню? Или ты думаешь, что стоит, мол, тебе припугнуть меня, как я покорно сойду с сиво-чалого? А кто ты сам таков, что кичишься передо мной? Я спешил сюда, полагая, что доберусь до Кырлы-кала, поплюю на ладони и начну колоть и резать поганых кызылбасов, словно кучу глупых овец, а ты, бестолковый, пытаешься ссадить меня с коня!

Тайбурыл, которого до сих не касалось ничто, кроме нежных пальцев Кортка-слу, взвился пулей от горящего удара доиром. Разрезая воздух широкой, как у верблюда, грудью, он распластался в полете, едва касаясь копытами земли. Спустя некоторое время под ушами скакуна выступил пот и шерсть радужно заблестела под солнечным светом. Чем больше разогревался Тайбурыл, тем стремительней слагался его бег. Небольшие низины он преодолевал одним махом, словно перепрыгивал через лунки очагов, вырытых в земле. Кобланды охватило неизведанное доселе глубокое удовлетворение от мощного бега Тайбурыла.

Дни за охотой пролетали быстро: едва успевала погаснуть утренняя заря, как уже сгущались сумерки, наступал вечер. Не зря говорят в народе: время скоротечно. Серо-чалый жеребенок, которого Кортка-слу назвала Тайбурылом, вырос в стригунка с упрямо развевающейся на ветру челкой.
В три года на лбу Тайбурыла обозначилась белая лысина, он стал сиво-чалым скакуном. Ноги его налились, стали крепче железа, и там, где, резвясь, проносился Тайбурыл, крошились камни под его копытами.