Пролетел день, считай, пройдет и месяц, и в урочный час на белый свет появляется новая жизнь.
Подошло время, и у Кортка-слу родился ребенок.
Занималась заря, когда новорожденного подхватили сорок одна женщина и с трудом подняли с земли. Подняли с земли и стали заворачивать его в соболиное одеяло длиной в сорок один аршин, но от первого же движения ребенка одеяло разорвалось на лоскутья. Ахнули женщины, видя необычную силу младенца, бросились к Тохтарбаю, чтобы сообщить ему радостную весть. Поскакали во все стороны джигиты, оглашая окрест:
— У Кобланды родился сын, подобный льву!..

Под утро Алшагыру, беззаботно спавшему в своем дворце, не чуя нависшей над ним опасности, приснился дивный сон. Он видел во сне, будто состоялась его долгожданная помолвка с красавицей Кортка-слу, любви которой он жаждал давно. Опьяненный ласковой уступчивостью девушки, Алшагыр отдал распоряжение готовить пир на весь мир и только стал снимать легкое покрывало, закрывающее ее лицо, как до слуха его долетел крик, полный яростного гнева. Словно львиный рык прокатился над землей, будто тигриный рев потряс ханский дворец.

Кортка-слу вне себя от радости спрыгнула с крыши. Кровь заходила в ней горячими волнами: заиграла алым румянцем на щеках, блеснула в уголках черных глаз, смешалась с дыханием. Ее охватило нетерпение. Надо сейчас же встретиться с Кобланды! Но как это сделать? Делать нечего, она направилась к Алшагыру. Вошла к нему. Хан удивился необычайному превращению красавицы, любви которой безуспешно домогался вот уже несколько дней. Обычно она мгновенно сжималась и становилась неприступной, как только на глаза ей показывался Алшагыр, напоминала змею, которая собралась в клубок и готова броситься на врага.

Кобикти снова уснул крепким сном, старческая грудь ходила ходуном, исторгая то храп, то хрип; старик видел редкостный сладкий сон, когда знакомый гулкий грохот копыт Кокбести прямо-таки подбросил его в постели. Кобикти недовольно заворчал, почесал широкую грудь, потом, не обременяя себя обуванием, босиком пошлепал в спальню дочери и увидел, что постель Карлыги пуста. Сомнений не было — стряслось самое худшее из всего, что он мог предположить. Проклятие вырвалось из груди старого хана, и из сумрачных глаз его упали на белую бороду две слезинки.

Короткий язвительный смех слетел с губ Кобланды.
— Наскоком хочешь взять, хан?— спросил он Казана с издевкой в голосе.— Или жадность вконец одолела тебя? Не успел протереть глаза, а уж тянешь руку к чужому коню? Или ты думаешь, что стоит, мол, тебе припугнуть меня, как я покорно сойду с сиво-чалого? А кто ты сам таков, что кичишься передо мной? Я спешил сюда, полагая, что доберусь до Кырлы-кала, поплюю на ладони и начну колоть и резать поганых кызылбасов, словно кучу глупых овец, а ты, бестолковый, пытаешься ссадить меня с коня!