Пролетел день, считай, пройдет и месяц, и в урочный час на белый свет появляется новая жизнь.
Подошло время, и у Кортка-слу родился ребенок.
Занималась заря, когда новорожденного подхватили сорок одна женщина и с трудом подняли с земли. Подняли с земли и стали заворачивать его в соболиное одеяло длиной в сорок один аршин, но от первого же движения ребенка одеяло разорвалось на лоскутья. Ахнули женщины, видя необычную силу младенца, бросились к Тохтарбаю, чтобы сообщить ему радостную весть. Поскакали во все стороны джигиты, оглашая окрест:
— У Кобланды родился сын, подобный льву!..

Под утро Алшагыру, беззаботно спавшему в своем дворце, не чуя нависшей над ним опасности, приснился дивный сон. Он видел во сне, будто состоялась его долгожданная помолвка с красавицей Кортка-слу, любви которой он жаждал давно. Опьяненный ласковой уступчивостью девушки, Алшагыр отдал распоряжение готовить пир на весь мир и только стал снимать легкое покрывало, закрывающее ее лицо, как до слуха его долетел крик, полный яростного гнева. Словно львиный рык прокатился над землей, будто тигриный рев потряс ханский дворец.

Слова участия, которые Кобланды услышал от Карлыги, легли как бальзам на душу; не мешкая сел он на Тайбурыла и направил скакуна в сторону Караспана. На коня посыпались удары камчи, в бока врезались кованые каблуки. Тайбурыл распластался в привычном беге, и стремительный бег его, начавшийся с утра, не потерял резвости до самого вечера. Вдали, в темнеющем небе, показались вершины гор Караспан, они надвигались все ближе и ближе, и вот сиво-чалый скакун, взбухшие мышцы которого играли и перекатывались по всему телу, понесся вдоль зеленеющих горных склонов. Наступили сумерки.

Кортка-слу вскочила с места и распахнула двери, едва до ее слуха донесся неистовый топот темно-гнедого. Приподняла дверной полог и замерла у порога, словно в забытьи. Она поняла, что в аул мчится Кобланды, и от ее лица отлила кровь: щеки мертвенно побледнели. Руки невольно упали, и войлочный полог опустился перед ней. Подождав немного, Кортка-слу судорожным движением сдвинула край кошмы, прикрывающей решетку юрты и прильнула к щелке. Темно-гнедой мчался во весь опор, и пыль поднималась за ним далеко позади. В правой руку Кобланды сверкала сабля, а левой он нещадно стегал коня камчой.

Грохот копыт сотрясал землю. Конь мчался, поднимаясь на вершины холмов, подминая под себя долгие низины. Наплывали и оставались за спиной горы, легко, играючи проходились неприступные перевалы. Желтая пыль, напоминающая взбитый пух, поднималась к небу и как будто призрачным мостом соединяла горы, встречавшиеся в пути. Наконец Кобланды ступил на зеленые просторы соседней страны. Неистовый грохот копыт его могучего коня заставил на миг умолкнуть бесчисленное множество кызылбасов, наводнивших, казалось, весь подлунный мир.