Кобикти снова уснул крепким сном, старческая грудь ходила ходуном, исторгая то храп, то хрип; старик видел редкостный сладкий сон, когда знакомый гулкий грохот копыт Кокбести прямо-таки подбросил его в постели. Кобикти недовольно заворчал, почесал широкую грудь, потом, не обременяя себя обуванием, босиком пошлепал в спальню дочери и увидел, что постель Карлыги пуста. Сомнений не было — стряслось самое худшее из всего, что он мог предположить. Проклятие вырвалось из груди старого хана, и из сумрачных глаз его упали на белую бороду две слезинки.

Короткий язвительный смех слетел с губ Кобланды.
— Наскоком хочешь взять, хан?— спросил он Казана с издевкой в голосе.— Или жадность вконец одолела тебя? Не успел протереть глаза, а уж тянешь руку к чужому коню? Или ты думаешь, что стоит, мол, тебе припугнуть меня, как я покорно сойду с сиво-чалого? А кто ты сам таков, что кичишься передо мной? Я спешил сюда, полагая, что доберусь до Кырлы-кала, поплюю на ладони и начну колоть и резать поганых кызылбасов, словно кучу глупых овец, а ты, бестолковый, пытаешься ссадить меня с коня!

Тайбурыл, которого до сих не касалось ничто, кроме нежных пальцев Кортка-слу, взвился пулей от горящего удара доиром. Разрезая воздух широкой, как у верблюда, грудью, он распластался в полете, едва касаясь копытами земли. Спустя некоторое время под ушами скакуна выступил пот и шерсть радужно заблестела под солнечным светом. Чем больше разогревался Тайбурыл, тем стремительней слагался его бег. Небольшие низины он преодолевал одним махом, словно перепрыгивал через лунки очагов, вырытых в земле. Кобланды охватило неизведанное доселе глубокое удовлетворение от мощного бега Тайбурыла.

Дни за охотой пролетали быстро: едва успевала погаснуть утренняя заря, как уже сгущались сумерки, наступал вечер. Не зря говорят в народе: время скоротечно. Серо-чалый жеребенок, которого Кортка-слу назвала Тайбурылом, вырос в стригунка с упрямо развевающейся на ветру челкой.
В три года на лбу Тайбурыла обозначилась белая лысина, он стал сиво-чалым скакуном. Ноги его налились, стали крепче железа, и там, где, резвясь, проносился Тайбурыл, крошились камни под его копытами.

Один из самых досточтимых и знатных кипчакских баев Тохтарбай слыл тем редким степным владыкой, которому неведомы такие человеческие качества, как жадность и корыстолюбие. Летом он, кочевал вблизи прозрачного озера Каздикольди, которое издавна облюбовали себе белоснежные лебеди, зиму проводил на южных склонах гор Караспан, в тех самых местах, где травы густы в любое время года, и, как бы ни складывались дела, Тохтарбай всегда делился с дальними и ближними соседями всем, чем обладал сам, притом делился не скупясь, с легким сердцем.