Мечта жениться на красавице Гульбаршин совсем вскружила голову Ултану. Вот почему он лез из кожи, чтобы придать свадебным торжествам особую пышность.
Когда батыр Алпамыс, одетый в одежду странствующего дервиша, появился в ауле Ултана, пир был в разгаре. На самом почетном месте, на златотканых коврах, разостланных перед роскошной белой юртой, восседал Ултан. Он блаженно и счастливо улыбался, рот растянулся до ушей; маленькие, глубоко сидящие глазки-щелочки блестели, было видно, что он бесконечно доволен своей судьбой.
Не считается зазорным для хозяев торжества, когда на такого рода пирах появляется юродивый. Люди ждут от божьего человека чего-то нового, какой-нибудь неожиданной дерзости, того недозволенного, которое другим может стоить больших неприятностей. Алпамыс, хорошо знающий степные обычаи, приблизился к Ултану вплотную и начал распевать песню. Как и ожидал народ, песня была очень дерзкой. Юродивый, нисколько не смущаясь, обратил свою песню против Ултана, называя его рабом. Он пел о том, что все богатство, рекой льющееся на торжествах, на самом деле не принадлежит Ултану, он завладел чужим достоянием, что новоявленный хан ввел народ в пучину бедствий и жестоко притесняет его. Он напомнил всем о мимолетности счастья и непостоянстве этого мира, о недолговечности человеческой жизни и завершил песню предупреждением, что скоро наступят перемены и Ултан лишится всего того, что держит сейчас в своих руках.
Толпа смеялась, слушая юродивого и не принимая всерьез его песен, полагая, что это обычное шутовство. Но Ултана разозлили пророчества странника, и он, едва дождавшись окончания его песни, распорядился гнать дервиша прочь отсюда.
— Мне не понравились его песни!— заорал он, стараясь унять тревогу, вновь охватившую его.— Ничего я ему не дам! Не заслужил он подарка! Пусть больше не попадается мне на глаза!..
Слуги Ултана, ловившие каждое его слово, тотчас же кинулись к страннику и оттеснили его в сторону. Это были все те же джигиты, которые хотели разодрать на кокпаре Жадигера, но Алпамыс еще не знал об этой выходке Ултана, которая, к счастью, не удалась.
Из своей нарядной юрты за событиями, происходящими на улице, наблюдала красавица Гульбаршин. Она была взволнована, ибо в походке и в самом телосложении юродивого находила что-то близкое, родное, напоминающее ей горячо любимого ею Алпамыса, покинувшего ее семь лет тому назад. Предчувствие чего-то хорошего, которое непременно случится в скором будущем, охватило ее настолько сильно, Что Гульбаршин подозвала служанку Мафию и послала ее к страннику. Гульбаршин вручила Мафие восемь золотых монет и попросила передать их страннику.
— Отдай ему монеты, пусть он погадает мне,— сказала Гульбаршин девушке шепотом, чтобы ее не услышала стража, приставленная Ултаном к юрте.
Мафия взяла монеты и чуть ли не бегом направилась к юродивому. Но, отойдя немного от юрты своей хозяйки, девушка приостановилась. Ей было жалко отдавать бродячему страннику золотые монеты. «Зачем баловать его?— подумала она.— Этому юродивому хватит и половины денег. Лучше оставлю себе часть денег, завтра куплю обнову, пойду к джигитам, погуляю в свое удовольствие». Придя к такому заключению, Мафия спрятала четыре монеты за пояс, а остальные четыре монеты вручила юродивому вместе с наказом своей хозяйки.
— Ах, Мафия, зачем берешь на душу грех?— упрекнул ее Алпамыс.— Разве такая умная женщина, как Гульбаршин, может позволить себе послать юродивому всего четыре монеты? Она ведь знает, что юродивых ведут восемь ангелов и если не одарить каждого из них в отдельности, то ворожба не откроет правды. Ты хочешь, чтобы я воспользовался своей волшебной силой и сделал тебя калекой? Желаешь, чтобы у тебя отнялись руки и ноги?
У Мафии душа ушла в пятки. Она растерялась и, бормоча что-то неразборчивое, извлекла из-за пояса припрятанные четыре монеты и сунула их Алпамысу. Затем, не отрывая глаз от земли, стала ждать конца ворожбы.
Алпамыс сделал вид, что гадает, а сам, огорченный, думал о том, что сколько же нечестных людей окружает его родных и близких. Даже эта несчастная, богом обиженная Мафия, находящаяся денно и нощно рядом с Гульбаршин, готова обмануть свою хозяйку.
В это время Ултан отдавал новые распоряжения, стараясь, чтобы веселье не потухало.
— Эй, люди! Пусть самые меткие стрелки соберутся по правую мою руку!—горланил он.— Устроим состязание жамбы-ату — стрельбу из лука. Сейчас на высоком шесте будет подвешена серебряная монета. Тому, кто собьет стрелой серебряную монету, я отдам в качестве приза Карлыгаш — дочь нашего пастуха Байбори. Ну, покажите, джигиты, свое мастерство в стрельбе. Порадуйте меня и моих гостей.
Несколько джигитов бросились на площадку, подготовленную для состязания. Выбрав длинный шест, они вкопали его в землю.
— Пока подготовят все необходимое для игры, проведем айтыс — состязание поэтов!—объявил Ултан, охваченный нетерпением. Он жаждал услышать хвалебные слова в свой адрес.
Но охотников не находилось. Никто не хотел позориться перед всем народом, расхваливая то, чего на самом деле и в помине не было: ханом Ултан был самозваным, богатством владел чужим, в народе слыл самодуром, а собой являл безобразное зрелище. Тогда на середину площадки выскочила старшая жена Ултана по имени Бадамша. Она была такая же дурья башка, что и ее муж, к тому же ужасно шепелявила, и народ сначала даже не понял, чего она хочет. Оказалось, Бадамша задета равнодушием людей к своему мужу Ултану, достоинства которого, она считала, требуют самой высокой похвалы. Когда к ней присоединилась еще и Мафия, служанка Гульбаршин, люди закатились от смеха. Бадамша и Мафия походили на сестер-близнецов: обе были невероятно глупы, уродливо сложены. Но этим женщинам не было дела до того, что думают о них люди. Они принялись взахлеб расхваливать Ултана, и, по их словам, выходило, что нет ему равных ни на земле ни на небе, что Ултан и самый справедливый, и самый умный, и самый богатый. Слушая бессмысленную болтовню женщин, народ смеялся в рукава. Громко смеяться опасались, зная вспыльчивость самозваного хана Ултана, принимающего каждую шутку на свой счет.
Алпамыс некоторое время послушал эту несусветную болтовню, потом пробился к ним поближе и, рассердившись вконец, вызвал Бадамшу на состязание. Ему хотелось побить своих ненавистных врагов и в этом состязании.
Бадамша, с некоторых пор считающая себя первой женщиной аула, приняла вызов странника, отметив, правда, что тот сложен на удивление красиво, этого не могли скрыть даже лохмотья, в которые он был одет.
Первой начала Бадамша, как обычно настолько коверкая слова, что понять ее можно было с трудом.
Алпамыс вынужден был мысленно повторить все то, что она пропела, чтобы составить ответ.
Козел ценен тем, что
Ведет отару, жар-жар.
Джигит славен тем, что
По нраву людям, жар-жар.
Поспеши, воздай хвалу,
Ултан-хан ждет песню,
жар-жар. Как понравится, приму,
Монету кину, жар-жар.

Алпамыс с ответом собирался недолго.

Ты ходила, Бадамша,
В прислугах жалких, жар-жар.
А муж твой, раб Ултан,
В холопах ползал, жар-жар,
Научилась всякий вздор
Болтать, я вижу, жар-жар.
Посажу тебя на кол,
Очнешься, может быть, жар-жар.

Алпамыс завершил песню, помрачнев как туча. Бадамша почувствовала неладное и, затрепетав от страха, словно листок на ветру, вскочила на ноги. Суетливо отряхнула подол платья, пробормотала: «Ну его ш пешней, не буду я шоштяжатыпя». Набежала прислуга хана Ултана, снова оттеснила, дерзкого странника, пригрозив ему вдобавок наказанием, если не перестанет болтать лишнее.
Теперь настала очередь состязаться в жамбы-ату.
Джигиты установили шест, подвесили на его верхнем конце серебряную монету, которую надо было сбить одним выстрелом. Народ повалил любоваться новым зрелищем, которое, из-за того что призом назначили Карлыгаш, обещало быть необычайно захватывающим. Завладеть красивой юной девушкой пожелало немало джигитов, среди них были и такие, которые слыли меткими стрелками, били без промаха. Всем хотелось попытать счастья, хотя видели, что шест выбран непомерно высокий и попасть в цель будет далеко не просто.
Толпа гудела, двигалась. Люди были возбуждены. Алпамыс воспользовался тем, что на него перестали обращать внимание, подошел к юрте Гульбаршин. Она не сводила со странника печальных глаз, словно бы пытаясь отгадать, кто же на самом деле скрывается под лохмотьями. Когда юродивый, остановившись под дверями юрты, ставшей для Гульбаршин постылой темницей, обратился к красавице с традиционной свадебной песней, сердце несчастной женщины словно перевернулось в груди.
Странник пел, и голос его звучал до боли знакомо:

В Жидели Байсын случайно я
Приехал было, жар-жар.
Видно, парень я не злой,
Попал на свадьбу я, жар-жар,
Так уж принято в степи,
Невесту славят, жар-жар.
Хоть и счастлива, прими
Напев простой, жар-жар,

— Ах, божий странник!— горько вздохнула в ответ Гульбаршин.— Что ты ведаешь о моей жизни? Я молила всевышнего не о свадьбе, а о смерти. Да, да! Я семь лет прожила, терпя нечеловеческие муки и страдания, и для меня лучше было бы умереть, чем выходить сегодня замуж.
— Ну что ты, дорогая невеста?— нарочито испуганным голосом воскликнул Алпамыс.— Что это ты в каждом своем слове упоминаешь о смерти? Или держишь в сердце обиду на раба Ултана?
— О, создатель!— воскликнула Гульбаршин.— Кто, кроме моего Алпамыса, способен не кривить душой? Только он, не ведающий страха, мог бы назвать хана Ултана рабом.
Громко рыдая, Гульбаршин выбежала из юрты.
— Ответь мне, странник, кто ты? Ты пришел, чтобы спасти меня от смерти? Тогда ты... Ты не Алпамыс ли мой любимый?..
Алпамыс откинул воротник рваного халата, скрывающий его подбородок, сдвинул со лба колпак и крепко обнял жену. Они застыли, обнявшись, сердца их бились как одно, единым биением, и вместе с дыханием рождались слова.
Они не говорили вслух, а мысленно изливали друг другу свои переживания и рассказывали о тяжких страданиях, о часах, тянувшихся как долгие годы, о днях, похожих на кромешную нескончаемую ночь, годах, длинных, как обреченная жизнь. Неизвестно, сколько они стояли в немом молчании, глядя друг на друга, когда до слуха вдруг донесся чей-то заунывный плач. Объятия распались, словно в этом плаче слышался божий глас.
А горькое стенание приближалось, пробирая до самых костей, и не сразу можно было определить, откуда оно раздается. Наконец из-за кибиток показалась дряхлая старуха, таща на спине вязанку хвороста. Это была Аналык, которую Ултан приставил к кухне, поскольку у нее ни на что больше не хватало сил.
Гульбаршин знала, что все прошедшие семь лет глаза несчастной матери не просыхали от слез. Однако сегодня она плакала так жалобно и скорбно, как никогда раньше, и Гульбаршин с печалью подумала, что причиной всех бед является она, ее невестка. Конечно же так. Разве легко старой видеть, как играют свадьбу и ее единственная невестка уходит к чужому. Нет больше очага Алпамыса, ее дом разрушен... Все это было так, и Гульбаршин не ошибалась. Но у Аналык-байбише была еще одна печаль, о которой не ведала Гульбаршин и которая надрывала сердце старухе.
Три дня назад Аналык видела сон, как ей на руку сел белый сокол с шелковой ленточкой, повязанной на ноге. Старуха проснулась сама не своя, и тоска ее по Алпамысу стала еще сильней.
Байбише Аналык брела из последних сил, ее ноги заплетались одна за другую, и она просила всевышнего смилостивиться над нею.
Алпамыс сразу узнал свою мать и, позабыв обо всем на свете, вприпрыжку бросился ей навстречу. От волнения у него перехватило дыхание, он едва смог выговорить одно-единственное слово:
— Мама!
Это слово, сказанное негромко, словно сняло пелену глухоты с ушей старой Аналык: она стала слышать, и показалось ей, что весь поднебесный мир заполнился этим священным словом и мироздание вторит ему гулким и радостным эхом: «Мама!..»
Так встретились мать и сын.
Больше не имело смысла скрывать свое возвращение в родные места. Алпамыс увидел все сам и узнал обо всем, что хотел увидеть и узнать. Он был счастлив тем, что самые близкие ему люди верили в него и ждали его.
Алпамыс сел на Байшубара и подъехал к толпе, плотно окружившей площадку, на которой джигиты состязались в стрельбе. Ултан, увидев странника, который сегодня дважды надерзил ему, обрадованно заорал:
— Дайте черед юродивому! Посмотрим его прыть! Небось тоже хочет обладать юной девушкой!..— Ултан полагал, что странник осрамится и прикусит свой язык.
Алпамыс не заставил себя ждать. Снял лук, висевший на седле, вложил стрелу, прицелился, отпустил тугую тетиву. Монета со звоном упала на землю.
Толпа зашумела, придя в восторг от меткого выстрела.
До Ултана только теперь дошло, что перед ним стоит не юродивый, не какой-то там убогий странник, а сам Алпамыс. Душа его ушла в пятки. Он не знал, куда деться, где спрятаться, как спастись. Решил воспользоваться общим возбуждением, поднялся с места, чтобы улизнуть в юрту, перевести дух, но Алпамыс заметил это.
— Стой, раб Ултан!— крикнул он громовым голосом.— Стой, мой раб! Ты вкусил от жизни так много, что голова твоя вспухла. Мне кажется, самая пора пришла тебе расстаться со своей больной башкой.
От животного страха, охватившего его, Ултан взревел, будто верблюд, которого собираются прирезать. Алпамыс поднял копье, чтобы прикончить Ултана одним ударом, но в этот момент его окликнули. Он опустил копье, оглянулся и увидел сына Жадигера.
— Отец! Уступи его мне!—попросил мальчик.— Не беспокойся. Такой враг мне уже по плечу. Я давно ждал этой минуты.
Алпамыс не стал отказывать сыну, отдал ему копье...
Ултан сполна получил за свои злодеяния. Недаром говорится, что счастье, построенное на крови и слезах, недолговечно.
Люди узнали своего спасителя, бросились поздравлять друг друга и просить на счастье суюнши, как принято в таких случаях. Правда, по-разному вели себя люди: одни радовались приезду батыра, другие прятали глаза, стыдно им было перед Алпамысом, а третьи и вовсе поджали хвосты и тряслись от страха.
Весть о появлении Алпамыса долетела и до Карлыгаш. Счастью ее не было предела. Не зря, видно, считают в народе, что родная сестра ближе всех на свете. Тому, кто первым принес ей радостную весть, Карлыгаш тут же подарила верблюда и коня. А сама, словно на крыльях, подлетела к брату и сразу же бросилась ему на шею.
— Мой брат, подобный льву, наконец-то ты вернулся! Ты видишь, что стало тут без тебя? Народ обнищал, твой единственный сын Жадигер до краев испил чашу горя...—Карлыгаш рыдала, целуя Алпамыса.— Я знала, что ты из тех, кто не горит в огне и в воде не тонет. Нам всем выпала страшная доля. Не раз я слышала твой голос, он звенел у меня в ушах. Ты вспоминал меня в чужих краях. Я знаю это, мой милый брат!
Вместе с Карлыгаш рыдали все, кто слушал ее причитания, рвущиеся из настрадавшегося сердца. Но теперь это были светлые слезы радости.