Тайбурыл, которого до сих не касалось ничто, кроме нежных пальцев Кортка-слу, взвился пулей от горящего удара доиром. Разрезая воздух широкой, как у верблюда, грудью, он распластался в полете, едва касаясь копытами земли. Спустя некоторое время под ушами скакуна выступил пот и шерсть радужно заблестела под солнечным светом. Чем больше разогревался Тайбурыл, тем стремительней слагался его бег. Небольшие низины он преодолевал одним махом, словно перепрыгивал через лунки очагов, вырытых в земле. Кобланды охватило неизведанное доселе глубокое удовлетворение от мощного бега Тайбурыла.
«Незабвенная моя Кортка!—проговорил он мысленно, только сейчас по-настоящему проникаясь уважением к своей невесте, денно и нощно готовившей ему скакуна.— Ты любила напоминать, что конь — крылья джигита. Теперь я понял тебя, моя бесценная Кортка-слу! Ну, что ж, покажи, Тайбурыл, на что ты способен, лети как на крыльях! Я поклялся, что никому не дам опередить себя в силе и отваге, ни перед кем не склоню гордой головы! И ты не позволяй обойти себя ни одному из прославленных скакунов, из тех, кто держит хвост на отлете или носит долгую гриву. Будем дорожить своей честью, Тайбурыл! Кияты ушли далеко вперед, идут сейчас, насмехаясь надо мной: мол, Кобланды не посмел ослушаться Кортка-слу и укрылся в белой юрте. Обгони кпятов, Тайбурыл, не допусти, чтобы я глотал пыль, поднятую моими обидчиками! Если ты истинный тулпар, как считает Кортка-слу, пройди-сегодня же весь сорокадневный путь и доставь меня к хану Казану!»
Тайбурыл еще быстрее понесся над степью. Пышный хвост и долгая грива разошлись от встречного ветра, натянулись, как волосяные струны кобыза, и издавали нежные мелодичные звуки. Шерсть, которая отливала наполовину серебром и наполовину золотом, покрылась потом, и на каждой волосинке он светился капелькой чистой росы. Пыль, взлетающая из-под копыт, уносилась в желтую степь подобно смерчу. А Тайбурыл все прибавлял в беге. Серые камни, встречающиеся в пути, сплющивались под его круглыми копытами, словно вязкая глина; он не обращал внимания на коварные бугры, не сбавлял хода перед покатыми холмами. Когда конь с призывным ржанием устремлялся вперед после каждого тяжелого удара доиром, простор сужался, накатываясь под копыта, и далекое становилось близким. Солнце стояло в зените, когда бег сиво-чалого тулпара стал подобен полету стрелы, выпущенной из тугого лука. Во второй половине дня бег Тайбурыла изменился: он скакал, легко складываясь и выпрямляясь, словно хорошо продубленная податливая воловья шкура. Спустя еще некоторое время он вытянулся в струнку — так, все. утончаясь, вытягивается в руках искусного зергера проволока из благородного металла.
В час полуденной молитвы далеко впереди показался небольшой клуб пыли. Увидев его, Тайбурыл загорячился и вовсе пошел мерить версты, он напоминал теперь степного неутомимого лиса, преследующего добычу. Оказалось, впереди мчался батыр Кара-Букан.
— Приветствую тебя, мой старший брат!—Кобланды, догнав его, слегка придержал сиво-чалого.— Кто идет впереди тебя?
— Догнал нас, светоч мой Кобланды?— Кара-Букан поскакал рядом с ним.— Я знал, что ты пойдешь с нами. Кому, как не тебе, подняться на защиту своего народа? А впереди, за этим холмом,— Кара-Букан показал кнутовищем в направлении, куда он держал путь,— идет, кажется, батыр Косдаулет.
Последние слова Кара-Букана повисли в воздухе: Кобланды умчался в мгновение ока.
Прошел малый промежуток, времени, и сиво-чалый скакун мчался ноздря в ноздрю с конем Косдаулета.
— Приветствую тебя, мой старший брат!—-поздоровался с ним Кобланды.— Кто идет впереди тебя?
— Это ты, светоч, мой Кобланды? Как хорошо, что ты едешь с нами! Там, впереди, по-моему, скачет батыр Аккозы.
И опять Тайбурыл понесся в безумном беге, рассекая широкой грудью встречный ветер, и скоро догнал Аккозы, оставил его за спиной и, перевалив за невысокий холм, достал батыра ?аракозы.
Приветствую тебя, мой старший брат!—окликнул его Кобланды.— Скажи, а кто у нас впереди?
— Это ты, светоч наш Кобланды?—обрадовано воскликнул батыр.— Теперь я верю в нашу удачу! Твой сверстник Караман оторвался от нас еще вчера, и мы никак не догоним его. Уж больно резвый тулпар под ним, похоже, сейчас скачет за горами, за долами. Вряд ли ты его догонишь сегодня.
Слева Каракозы задели Кобланды за живое, он стегнул сиво-чалого, и тот понесся, словно капля, стремительно падающая с поднебесья. Мир закружился вокруг. Караман, оказалось, и вправду ушел далеко. Но для разгоряченного Тайбурыла теперь не существовало расстояний: он мчался, прижав уши.
И снова слегка придержал Кобланды сиво-чалого, убавил ему шаг, поскакал рядом с батыром Караманом.
— Ойбай-ау, мой друг, это и есть твой хваленый скакун?— бросил ему Кобланды.— Мне он представляется клячей, на которой впору пасти овец, нежели аргамаком, на котором мчатся в бой! С таким ходом, мой друг, ты будешь двенадцать дней добираться до моего коса, в котором я сегодня остановлюсь. Ну, каково, мой друг? Ты обозвал меня бабой и ушел, не удосужившись подождать меня! Ты вышел в путь тремя днями раньше, а я догнал тебя за полдня. Надеюсь, теперь, когда ты увидел Тайбурыла, которого пестовала Кортка-слу, ты убедишься в ее уме? Или будешь лить слезы оттого, что тебя обогнали на коне, которого взрастила женщина?
Кобланды отпустил поводья, и стоило Тайбурылу почувствовать свободу, как он понесся вперед, изредка касаясь копытами земли: сиво-чалый реял в воздухе, словно сокол. Заросли белых колючек, носящих имя некоего Аманбая, Тайбурыл одолел одним махом. Расплескал, перемешал между собой воды озер Камысты, богатого камышами и гусями, и ?огалы, известного своим высоким тростником и лебедями. Оставил позади беспокойное озеро Шегенды, известное своими ветрами, и ясное Шагалалы, белое от обилия чаек. Прогрохотал копытами по берегам и взбудоражил, поднял в воздух тьму уток и гусей с озер Кыздыколь и Кумре, Котан н Косколь. Казалось, совсем недавно достиг было горбатой сопки Кудера, а уже проскочил и священные горы Каратау, которые издавна облюбовали себе казахские ханы, и горы Алатау, где раскинулись владения биев-мудрецов. Проскакав у подножья гор Туйе-мойнак, изогнувшихся и впрямь как длинная верблюжья шея, обойдя островерхую крутую гору Кыз-Емшек, метко названную «Девичьей грудью», сиво-чалый оставил за спиной и дивные, воспетые в песнях места Атасу и Манас. Прошел он и пустыню с протухшей водой и горькой солянкой-травой, прошел озеро, полное крикливой птицы выпи. Оставил за собой места, богатые таволгой, одолел овраги, заросшие саксаулом. Прорвался сквозь пыльную бурю песков, скупо заросших травой баялыш, проплыл сквозь смородиновое море, утопая в вязком дерне лесных опушек, И чем дальше, тем лучше слагался бег Тайбурыла. Он фыркал, и вокруг словно раздавались раскаты грома. Он отряхивался на бегу, и пот его дождем просеивался на землю. Взлетал серый гусь, летел, стараясь не отстать от коня, но вскоре терялся в густой пыли, поднятой тулпаром. А он скакал, не зная усталости, летел, грызя удила, и передние копыта его каждый раз ступали по земле на неполную пядь дальше задних. Мир плясал и кружился вокруг, стучала, оттягиваясь от ветра тетива лука, выступающего из налучника.
Это был мощный, невиданный доселе бег. Там, где ступали копыта Тайбурыла, оставались глубокие ямы. Однажды, когда Тайбурыл взлетел в прыжке, он вытянулся в длину на целых пять саженей.
К вечеру Тайбурыл превзошел самого себя: он еще больше прибавил в беге. Достаточно было заметить на горизонте дикого кулана или архара, как в считанное время Тайбурыл накрывал их своей тенью. Серые цапли и черные кулики, густо облепившие берега озер, не успевали взлететь в воздух и погибали под копытами Тайбурыла. Такая же участь постигла и многочисленных степных дроф и уток. Для соколов и ястребов, добывающих себе пищу после изрядного лёта, выпало настоящее пиршество: они без труда хватали птиц, трепыхавшихся в прибрежных травах.
Ко времени вечерней молитвы намазшам Тайбурыл прошел и безлюдные просторы, и топкие трясины, И высокие горы. Тени удлинились, стало темнеть в оврагах и логах, когда Кобланды увидел огромное количество овец, белевших на ковыльной равнине. Он понял, что теперь недалеко и до города.
В скором времени он выскочил на многочисленные табуны лошадей, выпасавшихся у пяти высоких деревьев. Лошади, в большинстве серо-пегой масти, настороженно уставились на одинокого всадника и тут же, рассыпаясь, бросились в сторону. Кобланды пересек им путь, сбил в одну кучу и загнал весь табун в ущелье с узким проходом. И только после этого он устремился в город Сырлы-кала, до которого было не дальше ягнячьего перехода, и остановился впервые за весь день, упершись в главные крепостные ворота. Ханские воины, стоявшие на стене, подняли на смех одинокого всадника, с воинственным видом подскакавшего к городу. Давно никто не бросал им вызова и не оказывал достойного сопротивления, и кызылбасы чувствовали себя в полной безопасности. Кобланды охватила злость. Заслонив стальным щитом голову, он издал клич, подобный львиному рыку, и бросил сиво-чалого в полет. Тайбурыл одним махом перелетел через стену. Кобланды тотчас обрушил на врага ураган хвостатых, с орлиными перьями темных стрел. Словно молния, засверкала булатная сабля, разя кызылбасов. С гулом пронзало все вокруг длинное копье. Молясь одновременно всем семи пророкам, которые покровительствовали воинам, он прорубал себе путь с одного конца вражеского войска в другой, и там, где он проходил, оставались груды поверженных тел.
Недолго длилось кровавое сражение. Видя неукротимый напор одинокого всадника, свалившегося на них как снег на голову, убедившись в его неуязвимости, кызылбасы упали на колени, вымаливая себе прощение. Кобланды освободил всех узников — казахов и ногайлинцев — и вручил бразды правления их истинным хозяевам.
Освободив Сырлы-кала и благословив их жителей на долгожданную мирную жизнь, Кобланды направил Тайбурыла к горам Каскырлы, возвышающимся над самым городом. Ехал он теперь ровным шагом, не торопясь, заботясь о сиво-чалом, которому нужно было поостыть после дальней дороги и жаркого боя, В горах Кобланды выбрал место, удобное для обзора, разбил свой походный шатер. Теперь можно было отдохнуть от ратных дел. Прошло несколько дней. На исходе двенадцатого дня Кобланды вспомнил о напутственных словах Кортка-слу, поднялся на ближайшую вершину и огляделся вокруг. Далеко в степи прорисовывались смутные очертания города Кырлы-кала, к которому подходило огромное войско киятов. Пока все складывалось точно так, как предсказывала Кортка-слу. Кобланды было любопытно, сбудутся ли и все остальные пророчества Кортка-слу, которые она высказала на прощанье. Между тем кияты стали окружать город со всех сторон. Пыль, поднятая сорокатысячной конницей, заслонила весь горизонт. Когда она на мгновение рассеялась, Кобланды увидел, что кияты копошатся вокруг глубоких рвов, Опоясывавших город в шесть рядов, а его сверстник Караман-батыр яростно стегает своего коня и тщетно пытается перепрыгнуть через преграду. Не занимать было мужества Караман-батыру, он и сейчас был готов насмерть схватиться с заклятым врагом, но никак не мог добраться до него.
И Кобланды охватила досада на коня Караман-батыра, который не был достоин своего седока и уронил его честь и перед своими и перед чужими воинами. Ему стало жаль Карамана, и все же Кобланды не смог пересилить себя: он не поспешил на помощь киятам. Уж больно крепко сидела в нем обида на сверстника.