Слова участия, которые Кобланды услышал от Карлыги, легли как бальзам на душу; не мешкая сел он на Тайбурыла и направил скакуна в сторону Караспана. На коня посыпались удары камчи, в бока врезались кованые каблуки. Тайбурыл распластался в привычном беге, и стремительный бег его, начавшийся с утра, не потерял резвости до самого вечера. Вдали, в темнеющем небе, показались вершины гор Караспан, они надвигались все ближе и ближе, и вот сиво-чалый скакун, взбухшие мышцы которого играли и перекатывались по всему телу, понесся вдоль зеленеющих горных склонов. Наступили сумерки. Было время где-то между двумя вечерними молитвами — намазшам и куптан, когда стрелой летящий Тайбурыл упал, уткнувшись мордой в землю. Кобланды слетел с коня и, не поднимаясь на ноги, стал лихорадочно шарить по земле руками, пытаясь узнать, что повалило коня. Пальцы его наткнулись на край колоды, лежавшей в густой траве, позолоченной колоды, из которой когда-то Кортка-слу кормила своего любимца Тайбурыла. Оказалось, Тайбурыл, проскакивая - мимо, учуял запах Кортка-слу, сохранившийся в вещи, которой она пользовалась, и потому со всего маху распластался на земле. Это была зеленая долина, где совсем недавно белели кипчакские юрты, к которым спешил Кобланды. Батыр расстелил потник, положил под голову седло и лег на том самом месте, где, по его предположению, стояла родительская юрта, в которой он вырос. Кобланды казалось, что он ощущает и родительское тепло.
— Что мне этот бренный мир!—пробормотал он, засыпая.— В одиночестве скитаюсь по земле.
Кобланды поднялся на рассвете, когда вокруг все прояснилось, огляделся и не смог удержаться от слез. Да, это были родные, знакомые до боли места: рядом светлел такыр, на котором он некогда до самозабвения играл в асыки, чуть дальше виднелась поляна, где он объезжал строптивого стригунка; Кобланды узнал и низину, в которой любил собирать черную смородину, и светлое озеро, в котором плавал, словно рыба. Он горько вздохнул, но в следующий миг взял себя в руки, стал седлать Тайбурыла. Теперь он был намерен поехать в долину близ озера Айнаколь, где находилась юрта Кортка-слу. Он поднялся на высокий курган, придержал коня и долго, пристально вглядывался в озеро, волны которого, светясь под утренними лучами, ели» вались с далеким призрачным горизонтом. На широком побережье было пусто. Он оглядел место стоянки аула и увидел кучу серой золы, собранную у очага. Кобланды тронул коня, подъехал к очагу, острием копья раз» греб золу и наткнулся на узелок из скатерти. Он подцепил узелок копьем, поднял, развернул его: в скатерть были завернуты отборные куски жал, жая, а также сушеные фрукты — урюк, изюм — и другие яства. "Кобланды понял, что еду намеренно припрятала для него Корткаслу. Она верила, что Кобланды выйдет на поиски родных, и тогда в безлюдной степи ему понадобится еда. Кобланды подкрепился, положил остатки еды в коржун и тронул коня.
Тайбурыл, раздувая ноздри, помчался вперед по следам откочевавшего аула. Ему, как всегда, были нипочем ни глубокий овраг, ни отвесный яр. Тайбурыл скакал, грызя железные удила, и снова овраг казался ему не больше лунки очага, выкопанного в земле, а яр не выше бугорка. Каменные глыбы он месил как тесто, камни дробил в мельчайшую пыль. От самого утра до вечера Тайбурыл ни разу не сбавил бега. Зашло солнце, опустились сумерки. И с первыми сумеречными тенями подул вечерний прохладный ветер. Он донес до ноздрей тулпара, несущегося одиноко в степи, нежный запах рук Кортка-слу, и Тайбурыл ускорил свой бег: казалось, он летел в воздухе, изредка касаясь копытами вершины холмов. Он несся всю ночь напролет и перед самым рассветом, когда родилась предутренняя, прохлада, вышел к Золотым горам.
Знаменитые Золотые горы были родиной хана Алшагыра, и город его стоял у самого подножья каменных громад. Там, в этом городе, и жили близкие и родные Кобланды. Батыр два раза объехал вокруг города, смутно проступавшего в утренном бледном свете, и не нашел в крепостной стене ни ворот, ни дверей: город был обнесен глухой стеной.
В этот утренний час внутри крепостных стен горько стенал старый Тохтарбай. В короткой, едва доходящей до колен нагольной рваной шубе, он вчера поздно пригнал овец с пастбища и, усталый, разбитый вконец, всю ночь не мог сомкнуть глаз.
— О, создатель!— горестно причитал старик, покачиваясь из стороны в сторону,—За что ты лишил - меня моего единственного сына, которого я еле выпросил у судьбы? Словно могучий бура, возглавляющий стадо верблюдов, Кобланды был моей гордостью, покажи мне его один раз и возьми навсегда мою душу. Подобно тулпару, выделявшемуся среди пегих лошадей, он был вершиной моей жизни — дай мне всего один раз услышать неповторимый его голос! Он был подобен черно-белому быку, резвящемуся, поднимая клубы пыли вокруг озера,— яви его передо мной!
Мое горе, стекая кровавыми слезами по бороде, ниспадающей по груди, увлажнило мой ворот. Моя печаль, выходя нескончаемыми слезами из глаз, помутила мои зрачки. Неужели я умру под пятой проклятого Алшагыра? Неужели мой сын не бросит на мою могилу пригоршню земли, когда меня настигнет стрела судьбы? У меня не было бы сожаления, если бы в последний час, умирая, увидел бы сквозь смыкающиеся свои веки моего Кобланды, врезавшегося с боевым кличем в ряды джунгар. Я бы ни о чем больше не просил у жизни, лишь бы увидеть Кобланды в прежней его неукротимой силе, сметающей врага!..
Не мог я и предположить, что в свои девяносто лет я буху ходить в слугах нечестивца и полы моего чапана будут истрепаны колючками чингила, а грудь моя будет истерзана жестокими муками!
От причитаний Тохтарбая проснулась старая Аналык, дремавшая рядом с ним, и зарыдала вместе с мужем.
— Мое сердце трепещет, будто зайчонок, в страхе мчащийся из лесу!— запричитала она в свою очередь.— Послушай меня теперь, старый Тохтарбай! Если бы слезы успокаивали душу, то давно бы отлегло от сердца, — слез мы с тобой пролили целое море. Возьми себя в руки, мой несчастный Тохтарбай! Не жалуйся на судьбу так безутешно и горько, будто мы никогда на знали радостных дней! Мир непостоянен, изменчива жизнь. Когда наш единственный сын жил в Караспане, мой мир был беспределен и ступала я по земле в золотых кебисах. Но не все еще потеряно...
Ты видишь, старик, как странно веет ветром со стороны священной Кубылы? Это напоминает мне дуновение райского ветра. Не родился ли этот благодатный ветер от вихревого бега Тайбурыла? Посмотри, на небе плывут четыре тучки! Не те ли самые это священные тучки, которые нашему сыну подарил отец Кортка-слу?
О, создатель, сколько сегодня добрых примет! Мне кажется, все это неспроста! У меня дергается правая бровь — тоже к радости! О небо, что это со мной творится сегодня?—задвигалась старуха, ощупывая себя.— И губы мои горят, как будто бы к поцелую! Может быть, я поцелую своего единственного сыночка? И плечи мои ходят, будто торопятся, ждут не дождутся, когда на них накинут кунью шубу! Присмотрись ко мне повнимательнее, старик! Меня охватило нетерпение, будто бы грядет что-то хорошее, чудотворное. О, великий создатель, неужели я увижу своего единственного сына?— Старая Аналык в волнении привстала на колени.— Неужели он обрушит небо Алшагыра на его голову и освободит несчастную Кортка-слу? Неужто он накинется с грозным кличем на врагов и погонит их перед собой? Посмотри, старик, мои руки тянутся, будто бы для объятий!
Аналык то плакала, то смеялась, делясь со старым Тохтарбаем своими догадками и вглядываясь в плывущие в высоком небе четыре тучки: слабые, слезящиеся глаза ее теряли и снова находили темные клубы. Неожиданно из дырявой прокопченной кибитки выскочила Карлыгаш и бросилась к матери:
— Мама, родная, я видела необычный сон! У меня вроде бы зазубрилась секира. Тогда я взяла брусок, поточила секиру, и лезвие снова засверкало, стало острым.— Она обернулась к Кортка-слу, подошедшей к ним и, радостно улыбаясь, продолжала свой рассказ:— Говорят, сироте снится хлеб. Так и я... Мне приснился любимый брат Кобланды. Он, оказывается, один взял город Сырлы-кала. Затем к нему, когда брат находился в горах Каскырлы, приехал Караман-батыр, и они вдвоём направились к Кырлы-кала. Брат перелетел на коне через рвы, одолел Казана, обратил его войско в бегство, освободил народ от рабства и вышел в обратный путь с богатой добычей. По дороге батыры встретили несметное множество лошадей, принадлежащих могучему хану Кобикти, попытались угнать их. Но от них сбежал сивый тулпар Тарлан, любимый конь хана, дал знать своему хозяину. И хану Кобикти удалось взять брата, когда тот крепко спал.
Моя тезка — красавица Карлыга — освободила брата, но следом за ним теперь уже на тулпаре Кокбести снова прискакал хан Кобикти. На этот раз брат убил Кобикти!
Если сон мой вещий, то брат сейчас находится за крепостными стенами города!
Кортка-слу, внимательно слушавшая Карлыгаш, обняла и стала целовать золовку в щеки:
— Ах, моя красавица, как ты обрадовала меня!— воскликнула она.— Совсем недавно я убивалась, считая, что стала добычей ненавистного врага, а сейчас воспрянула духом! Ты спасла мне жизнь, мое солнышко! Думала, лучше утоплюсь в воде, нежели на тугыр предназначенный для сокола, позволю сесть ворону! Теперь у меня нет мысли наложить на себя руки.— Кортка-слу облегченно вздохнула.— Разве не сама я велела подковать золотыми подковами Тайбурыла, которого растила, как родного сына? Он должен домчать сюда моего повелителя, ни разу не споткнувшись в горах и не соскользнув на камнях. Должен домчать!
Чуткие уши Тайбурыла, стоявшего за крепостной стеной, уловили громкий вздох Кортка-слу. Он встрепенулся, узнав движение родной души, вобрал в себя воздух и призывно заржал. Когда пронзительный голос Тайбурыла долетел до слуха Кортка-слу, кровь прилила к ее лицу. Придерживая подол платья, она бросилась по лестнице на крышу дома. Долго приглядывалась она к окрестностям города, пока не увидела Кобланды: он сидел на лесной поляне и ел с кончика кинжала мясо дрофы, которое поджарил на костре.