Старый воин не стал больше мешкать. Он догнал Таргына, соединил его с девушкой и сказал им на прощанье: «Езжайте! Я хочу, чтобы достигли вы счастья, которого я не достиг!»
Таргын и Акжунус тронулись в путь и скоро оказались на раздольных берегах реки Едиль, во владениях Орманбет-ногайлы. В те времена народ Орманбет-ногайлы делился на десять улусов, и в каждом улусе правил свой хан. Одним из них был Ханзада-хан. В его улусе и остановился Таргын.
Бий, принявший его, спросил:
— Из какого ты рода, от кого повелась ваша кость? Батыр назвал свой род и дальних предков.
— Как же тебя зовут?
— Таргын — мое имя.
— А кто твоя спутница?— спросил бий.
— Моя спутница дочь Акша-хана Акжунус.
— Если она дочь Акша-хана, то как оказалась она в этих степях, вдали от своей обители? — Я похитил ее,— сказал Таргын.
— Таргын, кто ты, если осмелился похитить дочь хана?— изумился бий.
Отвечал ему Таргын:
— Я тот, кто разбил Олалай-хана!
После этих слов бий проникся уважением к своим гостям. Он и раньше был наслышан о подвигах Таргына.
После этого бий отправился к Ханзаде-хану и рассказал ему о гостях.
Хан немедля вызвал к себе Таргына и Акжунус, оказал им почести, с которыми встречают самых знатных гостей. И, кроме того, хан сказал своему бию:
— Через десять, а может, пятнадцать дней, которые Таргын проведет рядом с красавицей Акжунус, он заскучает по друзьям, по соратникам своим — батырам, по весельчакам-мурзам, по сверстникам, с кем делился сокровенными тайнами. В душу его проникнет тоска, а грудь наполнится печалью. И захочет он уйти в другие края. А чтобы не случилось этого, подружи его с моими батырами, пусть объездит как гость все аулы. А когда сойдется душою со всеми достойными моими людьми, привяжется сердцем к нашей воде и земле, не станет батыр тосковать по родному кочевью.
Бий познакомил Таргына со всеми батырами и достойными людьми, показал земли, подвластные Ханзаде-хану. После того как Таргын побывал во многих аулах, он снова вернулся к Акжунус. А все батыры,и мурзы собрались у хана на сбор. И узнали они на этом сборе обо всех подвигах Таргына. Сказали бии:
— Если это и есть знаменитый Таргын — все мы знакомы с ним. И считаем, что достоин Таргын своей славы. Повеление ваше исполнено — мы воздали ему все почести.
И еще сказали бии:
— Если это Таргын, то нам нужно направить его против торгаутов-калмыков на берег Шагана. Только вчера они свалились на нас как проклятие бога и отня¬ли силой те наделы, что семьдесят семь поколений пред¬ков наших считали своими. Пусть Таргын вернет нам наши земли на берегах Шагана.
Хан поддержал решение биев. Позвал он к себе Таргына.
— Ты покинул свой край и отправился в Крым,— сказал хан батыру.— Ты разбил врагов крымского журта — Олалая и Булалая. А теперь ты вошел в наше подданство. Ты должен освободить наши земли от торгаутов, чье войско собрано под черным бунчуком из конских хвостов.
Сказал Таргын:
— Хорошо, хан, я согласен. И еще он сказал:
— В этот поход я отправлюсь не оттого, что стою у тебя под началом. Задета честь всех ногайлы. И если тенгри будет угодно— все снова встанет на место свое. Но только в спутники дай мне троих из сидящих сейчас перед троном твоим.
Хан спросил:
— Кого ты возьмешь?
И ответил Таргын:Карасай Кобен, Алшагыр Теген, Омар Сабен,
— Дай ты в спутники мне сына Карасая Кобена, сына Алшагыра Тегена и сына Омара Себена. Вместе мы выступим в поход. И приказ ваш будет исполнен.
Таргын и три его товарища выступили в поход на торгаутов. Захватчики еще не успели вольно расположиться на берегах Шагана. Не выдержали враги натиска батыров, духи предков покинули их, и они разбежались.
Батыры разгромили вражеский стан, как стадо овец погнали торгаутов и выдворили их за перевал у верховий Шагана.
Таргын, сделав это, не успокоился. Он решил, что если торгауты задумали вернуться, то теперь они должны собирать новое войско. Батыр поднялся на вершину огромного дуба, что рос возле седловины перевала.
Он сел верхом на ветку дуба, но она оказалась гнилой. Батыр упал с самой вершины дерева и ударился спиною о землю. Больше он не мог и шевельнуться. И опечалился он оттого, что увечье это он получил не в бою, не от сабельного удара и не от стрелы, что даже крови своей не увидел. Таргын лежал недвижим, а спутники ничем не могли помочь ему. Решились батыры доставить Таргына в ханскую ставку. Сделали носилки из четырех перекрещенных копий, приладили их к двум коням. А чтобы батыра не мучила боль на ходу, они намертво привязали его к древкам копий.
Ханзада-хан созвал лучших лекарей, долго бились они над Таргыном, но вправить позвонок не смогли. Таргын не в силах был даже сдвинуться с места.
В это время ханская ставка стояла у горы Булгыр, в которой было шесть пещер, из которых вытекали шестьдесят ручьев. Хан свернул свою ставку и откочевал на берег Шагана, на вновь обретенные земли. Он оставил Таргына с Акжунус и конем Тарланом, снабдив их припасом еды на шесть дней. Ханзада-хан сказал, что пришлет за ними своих людей, когда обоснуется у берегов Шагана.
Прошла неделя. Но от хана не было вестей. Кончилась еда у Таргына и Акжунус. Некому было пасти коня Тарлана.
Прошло десять дней. Но на помощь к ним никто так и не пришел.
Печалью наполнилось сердце Таргына. Там, в Крыму, рядом с ним были верные друзья, батыры и мурзы. Разве бы лежал я так, если бы рядом были они, но променял я их верную дружбу на любовь ханской дочери, а теперь вот расплачиваюсь за это,— подумал Таргын. И запел он свой печальный толгау —
О гора, ты гора Булгыр!
На вершине твоей облако у подножья.
Как многолюдный базар так недавно шумел аул!
Но ушли от тебя облака, у подножья аула нет!
И осталась гора одна, как покинутая сирота!..
Смерчем черным на злых врагов налетал я когда-то стремглав, но покинули силы меня, даже голову мне не поднять.
На коротком своем веку — в скольких битвах я побывал, без царапины, невредимым, из ристалищ лихих выходил!
Кто ж подумать мог бы тогда, что судьбою предписано мне здесь от голода умереть?
На лугу, средь высоких трав, отлетит от меня душа.
И бренное тело мое не омоет никто водой.
Разве может от ветра укрыть голый куст?
Разве мужу есть польза от недостойной родни?
Разве сможет лачуга сырая с разбитым порогом и ветхою крышей укрыть от дождя?
Разве сможет опорой народ смельчаку послужить, если ханы в народе лишь сеют раздор?
Вяз раскидистый с кроной широкой — только он от ненастья укроет.
А от града в весеннюю ночь только каменный дом нас спасет.
Нет пристанища в журте, что смутой разрознен. Люди будут смотреть, как ты упадешь, отбиваясь один от врагов. Даже если подковою лунной подобьешь ты им каблуки — ни один не пойдет за тобой, ни один не ступит на лед. Каждый думает лишь о себе, как бы душу свою уберечь.
А ведь был я тулпаром бесстрашным и гордым, я смерть презирал и бросался с обрывов высоких, лишь бы только врагам пресечь к отступлению путь.
А ведь я аргамаком был смелым, что решался по гладкому льду на застывшей реке проскакать, не боясь оскользнуться!
О сколько, сколько мечтаний моих не сбылось!
Жизнь моя вдалеке от родного кочевья прошла, и все годы вблизи от меня только враг.
Так ради кого я лишения эти терпел?
...На устье широком великой реки, там, где с морем сливалась она, две твердыни стояли — Тана и Азов.
Шумный съехался сбор возле стен этих двух крепостей — богатырские игры народ захотел посмотреть.
На ристалище том Аксыбана-батыра, руки чьи из стали булатной, от седла оторвал я и бросил на землю... Но не те шестьдесят лошадей, что объявлены были как приз, волновали меня. Вышел я на борьбу, чтобы честь отстоять ногайлинского журта!
...Помню год, когда миром решались старинные распри. Мы тогда помирились с самим Булалаем.
Славный праздник был устроен в честь перемирия, самых лучших стрелков к состязанью призвали.
Первым лук натянул меткий Биток, что по правую руку сидел от Булалая. Он сумел поразить в заднюю ногу самку марала, что всего лишь на миг показалась в просвете деревьев. А когда наступил мой черед, я выцеживать начал самого вожака из маральего стада.
Две лопатки навылет прошила стрела и на целый карыс и суем впилась в каменный выступ горы. Балалаевых сорок джигитов не смогли ее вырвать из камня!
И не меч золотой, что назначили призом тому, кто в искусстве стрельбы всех затмит, был мне дорог — я славу народа родного возвысить старался!
...Плот из кедров могучих я надежно связал и на нем от истока до устья проплыл по реке нашей древней — от неверных очистил ее!
Я в поход собирался, кольчугу свою приторочив к седлу за собой и в товарищи выбрав сорок лучших джигитов, в любую минуту жизнь готовых отдать, если только того пожелает народ. С ними шел я по синему льду, в топях с ними я увязал, с ними, мучимый жаждой, влачился сквозь пыльные бури в песках непролазных. Но луга благодатные предков наших я сумел возвратить!
Сколько раз в шестимесячный путь вкруг Едиля я Тарлана-коня направлял! Чтобы только дедовы зимовки сохранить от набегов.
Ищет падали ворон черный! Ищет крови матерый волк! Муж же славный живет для народа!
Нет, не тучные стада, что калмыки под черным бунчуком взрастили, меня волновали, и не ради добычи военной я в поход снарядился. Не для хана очистил я берег Шагана, о сородичах думал — о старших и младших, о котлах наших черных, о светлых младенцах, что еще в колыбелях, думал я, собираясь в поход.
О несчастные ногайлы! Значит, разум покинул вас — если, все позабыв, вы как пьяные ринулись слепо на ристалище том Аксыбана-батыра, руки чьи из стали булатной, от седла оторвал я и бросил на землю... Но не те шестьдесят лошадей, что объявлены были как приз, волновали меня. Вышел я на борьбу, чтобы честь отстоять ногайлинского журта!
О несчастные ногайлы! Значит, разум покинул вас — если, все позабыв, вы как пьяные ринулись слепо навновь обретенный Шаган, а меня в тот же час позабыли! Недостойный — это тот, кто в минуту лихую руки не подаст, не посадит за собой на коня. Нет, пока я глаза не сомкну, буду помнить обиду! А ведь ради тебя одного, мой народ, шел я в бой — и за это ты мне отплатил! Я хребет свой сломал, защищая тебя,— и за это я брошен тобой, мой народ! Но не думай, что это пройдет тебе даром! Уваженьем героя ты не смог окружить, а поступкам его благодарность воздать. Кто же станет народ уважать, если в этом народе героев не ценят? Жизнь моя! Одни лишь скитанья...
Значит, духи ушли от меня?! И душа моя — малая мушка — готова отлететь? Значит, я уже встал на дорогу, по которой отправились в царство иное столько славных мужей! Пламя сердце сжигает мое, когда я прошлые дни вспоминаю.
Акжунус моя, черной сурьмой твои брови подведены, а ладони окрашены хною! Ханская дочь! Ты на ханских сынов не взглянула и супругом меня назвала. И склонил я главу пред тобою. Ты была моей гордостью и достояньем. Значит, так суждено — ты лишишься супруга, а крылья твои будут сломлены, и свет твоих глаз черный ветер загасит. Я б хотел, чтобы лани детеныш сам спустился к тебе и смертью своею спас тебя.
Конь благородный, Тарлан! Нет, пока ты был рядом, я не глядел на породистых скакунов, что беки держали под богатыми седлами. И когда в чистом поле ратный клич раздавался, когда аламаны садились в седло, я искал лишь тебя! В диком гуле открытого боя, в тумане набегов — лишь ты был силой и мощью моей. Нет, никто от погони твоей не ушел, и никто не сумел настигнуть тебя, когда сам ты летел от погони. Ты без дела зачах, мой скакун. Помнишь, в скольких боях мы с тобой побывали, и ни разу тебя не задела стрела, миновало копье. Неужели на этом аркане встретишь смерть без меня? Нет наследника у меня, что тебя напоит у реки. Так иди же к озерам, поросшим кугой. Пусть разверзнется твердь у тебя под копытом и забьет в этом месте ручей!
То, что я здесь лежу,— это позор моих сверстников. Может, голос мой скорбный достигнет крымских пределов, может, крымским батырам он тоску мою донесет? Разве только они мне помогут, в презренных трусов нет надежды уж никакой. Но достойные Крыма сыны, где они? Где вы, кто меня уважал, кто мой путь охранял в последнем походе — сын Карасая Кобен, сын Алшагыра Теген, сын Омара Себен, где же вы?