Кобикти снова уснул крепким сном, старческая грудь ходила ходуном, исторгая то храп, то хрип; старик видел редкостный сладкий сон, когда знакомый гулкий грохот копыт Кокбести прямо-таки подбросил его в постели. Кобикти недовольно заворчал, почесал широкую грудь, потом, не обременяя себя обуванием, босиком пошлепал в спальню дочери и увидел, что постель Карлыги пуста. Сомнений не было — стряслось самое худшее из всего, что он мог предположить. Проклятие вырвалось из груди старого хана, и из сумрачных глаз его упали на белую бороду две слезинки.
Он никому не сказал ни слова. Молча заседлал сивого Кокбести. Поднял, словно пушинку, окованную сталью палицу величиной с лошадиную голову, сел я седло и только тогда обернулся на ворота дворца, где за спинами приближенных беспокойно колыхалась ровная толпа, успевшая собраться за считанное время. Похоже, все чуяли недоброе,
Кобикти утер слезы, блестевшие в уголках печально сверкающих глаз, и коротко буркнул на прощанье:
— Не знаю, вернусь ли живым. Прощай, мой народ!
Хана Кобикти томила неизвестность, ожидавшая его впереди, захлестнула обида на единственную дочь, предавшую родного отца. Всю свою печаль, и весь свой гнев вложил он в удар камчой, который обрушил на бедро коня, и Кокбести взлетел в темно-синее небо. Взлетел и, опустившись обратно на землю на все четыре ноги, понесся вдаль.
Сонная степь загудела ветром. Воздух, рассекаемый хвостом сивого тулпара, закружил вихрем. И в груди старого неистового Кобикти, скакавшего ничего не видя перед собой, клокотал ветер и крутил вихрь. Он мчался по степи, уминая холмы копытами великого скакуна и сверкая стальной кольчугой, лишь бы найти, выскочить на беглецов,
Кобланды рванул с места, закричал, увидев Кобикти, проскакавшего стороной.
Хан Кобикти услышал его крик и, нетерпеливо, резко дернув за повод, повернул коня и поскакал прямо на Кобланды. Он показался батыру огромной горой, падающей на него с горной высоты. Кобланды приладил к тетиве лука стрелу сауытбузар до отказа, изо всех сил натянул тетиву и прицелился в своего врага. Три раза пытался Кобланды взять мчавшегося хана на прицел и три раза, едва ловя его, терял из виду. Он протер глаза тыльной стороной ладони и снова прильнул к луку. С грохотом мчался на него Кобикти, крутя тяжелой стальной палицей,— еще немного — и было бы поздно. Просвистела стрела — сауытбузар, пущенная могучей рукой Кобланды, вонзилась точно в отдушину кольчуги и снесла Кобикти с седла. Кобикти упал на землю, и ввысь взметнулось облако густой пыли. Кокбести продолжал скакать по степи.
Кобланды вне себя от радости подъехал к побежденному Кобикти. Некогда грозный хан был еще жив. Цепляясь руками за кочки, он пытался доползти до палицы, валявшейся в десяти шагах. Волоча волосяной чембур, к хозяину рысью подошел Кокбести, и Кобикти схватился за чембур, но у него не хватило сил дотянуться до холки коня и сесть в седло.
— Эх, выпустил я тебя из рук, бездомный бродяга!—в отчаянье проскрежетал хан Кобикти.— Выпустил— и сам угодил в беду!.. Надо было перебить вас Bcex Но еще не поздно! Не будет вам покоя, покуда жив мой сын Биршимбай! Из его рук примешь ты свою смерть! Не поздно... Карлыга оказалась вражьей дочерью. Проклинаю день, когда она родилась! Будь проклята ты, Карлыга! Призываю все несчастья на твою голову, черная твоя душа!—От горя и возмущения, охвативших его, Кобикти стал по волосинке вырывать свою бороду, и из-под каждой волосинки показалось по капле крови. Затем он протянул руки к Кобланды:— Эй, батыр, подойди ко мне поближе! Подойди... Нагнись ко мне, я хочу сказать последние свои слова тебе на ухо.
Но стоило Кобланды нагнуться к старику, как жилистые руки Кобикти в тот же миг, словно клещи, вцепились ему в горло. Какой-то суеверный страх охватил Кобланды. Он зажмурился, взмахнул булатной саблей с золотой рукоятью и опустил ее на голову хана.
Просветлело лицо Карлыгы, когда Кобланды с сивым тулпаром на поводу, целый и невредимый, догнал своих спутников. Заблестели глаза Карамана, он заулыбался, завертелся вокруг Кобланды.
— Мой сверстник!— заговорил он взволнованно.— Красноречивый человек незаменим в споре, а батыр хорош в бою. Ты снова взял верх над врагом и опять обставил меня. Сам знаешь, как мы дорожим дедовскими обычаями. У нас принято ждать победителя и, если он возвращается с добычей, предъявлять свои права на долю. Где моя доля, Кобланды? Где моя сауга!?
— Ну и доставил ты мне хлопот, Караман!— рассмеялся Кобланды.— Забирай хоть всех лошадей, мне не жаль чужого добра.
Кобланды и на самом деле не занимало богатство хана Кобикти, каким бы огромным оно ни было. Он был охвачен радостью победы и, как говорится, пропустил слова Карамана мимо ушей. Батыр пристально, с вожделением взглянул в белоснежное лицо Карлыги, скачущей рядом: ему сейчас и в самом деле было не до табунов какого-то кызылбасского хана.
Караман тоже словно бы не придал значения ответу батыра Кобланды. Он заехал спереди и остановился на пути Кобланды. Пристально, испытующим взглядом посмотрел поочередно то на Кобланды, то на Карлыгу.
— Для человека, который расправился с самим ханом Кобикти, разумеется, нет ничего невозможного!— продолжал Караман свое.— Если уж расщедрился, мой друг Кобланды, стань, хоть однажды расточительным! Я полагал, что ты уступишь мне красавицу Карлыгу.
Кобланды резко повернулся к нему, и в пронзительном взгляде батыра можно было легко прочесть его мысли: «Ты в своем уме, Караман?»
Но Караман, похоже, ничего не понимал и не слышал.
Кобланды тяжело вздохнул и едва заметно покачал головой. Потом погладил ладонью гриву коня и заговорил медленно, негромким голосом:
— До сих пор я брал верх над врагами благодаря моим крыльям — Тайбурылу. Когда же я впервые угодил в тяжелую беду, хлебнул горя полную чашу, мне подала руку помощи Карлыга. Это была рука друга,— голос Кобланды звучал искренне.— Да, да, я принял Карлыгу как человека, и по уму, и по сердцу равного себе. Она — мой друг, Караман-батыр. Ради нас она пожертвовала землей отцов и родным домом. Так что Карлыга — не добыча, мой сверстник! Я говорю о том, что человеку дано всего одно сердце, и невозможно делить его между двумя людьми. Дома у меня осталась Кортка-слу, а здесь встретил Карлыгу...— Кобланды снова вздохнул и долгим нежным взглядом посмотрел в глаза девушки.— Что мне тебе сказать, Караман? Пусть сама Карлыга решит, быть ли ей с тобой или нет. Как подскажет ей сердце, так тому и быть.
Достаточно было Кобланды произнести эти слова, как Караман-батыр устремился к девушке и жадным движением обхватил правой рукой ее тонкую талию,
— А я думал: «Чужая печаль — печаль, а по моей и потужить некому!»— воскликнул он и, не давая несчастной девушке промолвить и слова в ответ, увлек ее за собой:—Теперь у нас с тобой, Карлыга, все в жизни исполнилось, не так ли?
Кобланды грустно усмехнулся и тронул коня вслед a ними.
Через два дня путники догнали киятов. К сотням табунов и стад, принадлежащих раньше хану Казану, которые степняки гнали на родину, добавились новые табуны. У киятов глаза вылезли из орбит, когда они увидели тысячи отборных серо-пегих лошадей. Рядом с батыром Караманом ехала красавица Карлыга, а поскольку девушка считается самой ценной добычей, то кияты посчитали, что именно их предводитель одолел непобедимого хана Кобикти. С радостными восклицаниями кияты бросились навстречу Караман-батыру, сняли его с седла и, не позволяя ему ступить ногой на землю, посадили на белую кошму. Никто из воинов не подошел, не придержал за поводья коня Кобланды, как это принято у степняков. И не то что придержать коня, кияты позволили себе отнестись к Кобланды даже свысока.
Заполучив в свои руки неисчислимое богатство, они, словно боясь потерять его, стали спешно собираться в дорогу. Войско теперь напоминало беспорядочно возвращающиеся с набега отряды.
Вместе со всеми сел на коня и Кобланды, но Тайбурыл, отчего-то захромавший, прошел расстояние всего на длину аркана и стал. Никто из киятов теперь не обращал внимания на одинокого батыра, не подал руку помощи.
Тогда он окликнул своего сверстника:
— Караман! Подожди! Остановись, подожди меня!
Но все было тщетно. То ли голос Кобланды прозвучал тихо и не долетел до слуха Карамана, то ли Караман-батыр, опьяненный невиданным вниманием сородичей, отмахнулся от него; как бы то ни было, но он не обернулся в сторону Кобланды, а продолжал ехать в кругу воинов с гордым видом. Войско киятов прошло мимо, обдав Кобланды тучей пыли.
На глаза Кобланды набежали слезы обиды. Из груди вырвался тяжелый вздох. Самолюбие его было уязвлено до глубины души, но что ему оставалось делать? Не зря ведь сказано кем-то из мудрецов: «Поступь одинокого не видна». Кобланды, держа захромавшего Тайбурыла за чембур, долго стоял неподвижно в степи, подобно каменному утесу. Тулпар, похоже, почуял состояние своего хозяина, проникся его настроением: он потянулся к Кобланды, коснулся шелковистыми губами его плеча и бархатисто заржал.
— Голоси, Тайбурыл, голоси!—отозвался Кобланды своему единственному другу.— Твое ржание — мои слезы! Дай мне выплакать мою печаль! Дай мне раскаяться в моей глупости, которой воспользовались неблагодарные кияты!
Голоси, мой тулпар, голоси! Твое трубное ржание — мои горькие слова! Разве я дожил бы до этих дней, если бы взял с собой пять или десять родичей из тьмы кипчаков, населяющих благословенные горы Караспан?
Голоси, мой друг! Твое бархатное ржание — мои безутешные стенания. Не задумывался я раньше над тем, что впереди нет у меня старшего, а говорят, казахов много, и не идет за мной младший брат. Лишь сегодня одиночество растравляет мне всю душу.
О, всемогущий создатель! Не мучай меня долго, если дни мои сочтены и путь мой отмерен! Возьми мою душу как можно скорее, не далее этой ночи и не позже утренней зари...
Была уже полночь, когда он спутал передние ноги Тайбурылу и оставил его пастись в низине, богатой травами. Вернулся к холму, положил под голову седло, лег ничком на потник. Едва Кобланды смежил веки, как перед ним верхом на сером осле возник его старый отец Тохтарбай. Старик был в белой чалме и держал в руке трость, расписанную узорами.
— Жеребеночек мой, Кобланды!— тихонько заговорил старик.— От твоего плача встрепенулось мое сердце, от твоих слов мороз пробежал по спине. Как ты мог молить о смерти, мой сын? Если упадешь духом ты, какова будет наша участь, мой сын?
Кобланды даже во сне почувствовал, как теснит у него сердце.
— Ты хочешь узнать, что стало с нами?— продолжал старик тихим голосом.— Лучше бы я не рассказывал о нашей доле, а ты бы не слушал меня, мой Кобланды. В отрепье превратились полы златотканого халата, босые ноги твоего отца потрескались от ходьбы; голодный и оборванный, он пасет чужих овец. Твоя несчастная мать треплет шерсть и вьет арканы у чужих людей: ломит в моих костях, когда слышу ее жалобные причитания. Твоя сестра Карлыгаш пасет ягнят и варит курт у чужого очага: впадаю в полузабытье, когда слышу ее рыдания. Но больше всего страданий мне причиняет то, что мою невестку Кортка-слу хочет сделать своей женой джунгарский хан Алшагыр. Сегодня третий день, как твоя родина оказалась под пятой врага. Подрублена твоя коновязь, повержена в бездну несчастий твоя страна, а народ твой обливается горючими слезами, Кобланды. Что же ты спишь тут спокойно?
Вставай, проснись, мой свет! Встряхнись, отбрось от сердца кручину. Отомсти за страдания родного народа!..
Кобланды вздрогнул, вскочил на ноги, огляделся по сторонам. Утренняя звезда Шолпан уже погасла. Hа восточной стороне неба обозначилась узкая бледно-серая полоска зари. Кобланды только теперь, после сна, понял, почему так неожиданно захромал Тайбурыл. Его взрастила Кортка-слу, н он, словно сын, чувствующий материнское горе, чуял беду, которая нависла над самым близким ему человеком.
Кобланды направился в низину, где он вчера оставил в ночном Тайбурыла, и неожиданно для себя увидел всадника, который, спешившись со своего коня и сняв путы с Тайбурыла, водил животных, вволю, неторопливо выпасая их на росной траве. Тайбурыл ступал игриво, словно и не хромал еще вчера.
Загадочным всадником оказался не кто иной, как Карлыга. Девушка была огорчена тем, что кияты оставили Кобланды одного в степи, и вернулась назад, чтобы поддержать его в трудную минуту. Она нашла Кобланды спящим, решила не будить его, а сняла путы с Тайбурыла, разнуздала своего Тарлана и пасла их, выбирая места, где трава росла получше: пусть скакуны наберутся сил. Только тогда, когда Кобланды показался у края низины, девушка пошла ему навстречу. Кобланды до самой глубины души был растроган добротой Карлыги. Он был потрясен настолько сильно, что в груди родилась щемящая долгая боль. Плечи джигита сотрясались от едва сдерживаемых рыданий.
— Поучились бы люди у тебя, Карлыга, как водить бескорыстную дружбу!— воскликнул Кобланды со слезами на глазах.— В дни, когда я разочаровался во всех и пал духом, ты снова вернула мне жизнь, рассеяла тучи, сгустившиеся над моей головой!
Тебе поверяю я свои горькие мысли, Карлыга! Судьба снова связала меня с черной бедой! Джунгарский хан Алшагыр напал на мои аулы, кочующие под небом Караспана, безжалостно перебил всех, разбросал по дорогам. Огонь пожирает мои просторные джайляу, недуг снедает мое тело, Карлыга!
Ночью во сне мне явился мой старый отец Тохтарбай и поведал о горькой участи, постигшей моих соплеменников.
Что ж мне остается, кроме как немедленно выступить против хана Алшагыра? Не знаю, кому дано быть моим боевым спутником, но на Карамана, сына Сеильды, я не могу больше положиться. Тебе, девушке, я открыл свою душу, Карлыга! Для меня ты несравненно выше всех людей, которых я когда-либо знал на этой земле. А теперь мне пора!..
Карлыга схватила батыра за руку.
— Великому воину не к лицу теряться даже в жестоком окружении врага, Кобланды!— стала успокаивать она его.— Когда у народа есть такой заступник, как ты, Кобланды, ему можно не беспокоиться за свое будущее. Все его беды рассеются как дым, все несчастья улетучатся как сон. Не расстраивай себя понапрасну, а настраивайся на жестокую битву, Кобланды.
Я не пожалею своих сил, чтобы хоть как-то помочь тебе, Кобланды. Это мысль вела меня, когда я покинула родной дом. Хотела быть с тобой. Но сердцу не прикажешь. Вчера ты сам сказал: сердце —одно... Как и раньше, я готова ради тебя пожертвовать своей жизнью, Кобланды.
— Ты должна бы родиться мужчиной, Карлыга, и тогда каждый батыр считал бы для себя честью делить с тобой невзгоды судьбы,— заметил Кобланды.
— Ты езжай на Караспан, а я догоню киятов, сообщу им о нашествии джунгаров. Может быть, кто-нибудь из них вызовется идти на джунгаров, тогда мы с Караманом возьмем его с собой и догоним тебя завтра днем.— Карлыга села на Тарлана.— Доброго пути тебе, Кобланды!