Раньше обычного двинулись в ту весну на джайлау ногайские роды, что кочевали на самом краю земли казахской. Первыми достигли озера Ну богатые аулы двенадцати разделов.
Рядами стали караваны на зеленых джайляу, и каждый джигит спешил поднять свой шанырык, поставить кереге, наколоть уык да закрыть узук. Белоснежные юрты средь ровной зелени — посмотри, и тебе покажется, что это лебеди легли на зеркальную изумрудную гладь горного озера, распростерши свои белопенные крылья. Блеяли козлята и ягнята, ржали кони, и степь, шелкотравная, колышущаяся, вновь обрела жизнь, и вечернее небо снова наполнилось шумом и гамом.
А через день-другой на джайляу Саз, что располагалось в некотором отдалении от озера Ну, тоже появились люди. Изможденные дальней дорогой, тяжело навьюченные лошади и верблюды ступали медленно, как бы нехотя, и так же медленно поднимались один за другим шаныраки юрт бедного рода ногайлинцев. И не было у них несметных стад и табунов, и не было у них богатства иного, чем они сами, неунывающие бедняки, ставящие свои убогие жилища с подветренной стороны юрт чуть более богатых своих соседей, юрт тесных, низких, крытых грубой темной кошмой. И расположились шестью аулами по десятку юрт. Аргыны и т?бырлы составили девять аулов, другие ногайлинцы стали крыло к крылу, колено к колену надежной крепостью, готовой отразить любого врага.
Самым сильным и богатым из двенадцати родов был род Азимбая, имевшего шестерых взрослых сыновей. Был знатен и почитаем в алаше Азимбай, владевший несметным количеством скота. Пешему он давал коня, с голодными делил свой дастархан, и поэтому любое слово его имело для сородичей силу закона — кто еще подаст им руку помощи в трудный час, на кого еще опереться, если не на великого Азимбая, чей нрав был суров и грозен, а решения — непоколебимы?
Богат был род Азимбая, но пуще всех драгоценностей и он, и его шестеро сыновей берегли красавицу Назым, единственную дочь Азимбая, единственную сестру шестерых батыров. В тот год ей как раз исполнилось восемнадцать, и о красоте этой гибкой, как тростинка, девушки складывали песни не только казахи, но и калмыки, что издавна соседствовали с ногайлинцами. Многие были очарованы ее красотой, каждый мечтал стать ее избранником. Но велик был страх джигитов перед грозными сыновьями Азимбая, и влюбленные опасались даже близко подойти к ее аулу, не говоря уже о том, чтобы искать с нею встречи.
Но Назым, которую нежно лелеяли и мать, и отец, и братья, не была избалованной, капризной и ленивой, как это часто случалось с дочерьми других баев. В пять лет она уже теребила шерсть. В шесть — начала сучить нитки для холстины своими слабыми пальчиками. В семь лет взяла в руки иголку и принялась выводить затейливые узоры по шелку. В восемь — пряла пряжу. В девять—могла вырезать красивые орнаменты для одежды. В десять — шила, надев на палец наперсток. В один-надцать научилась заваривать такой вкусный чай, которого отродясь не пивали в ауле. В двенадцать — начала готовить мясо. В тринадцать — сама поставила себе отау. В четырнадцать—ткала холст. В пятнадцать — шутя справлялась одна со всем домашним хозяйством. В шестнадцать — села на скакуна. В семнадцать — сделала стрелы и натянула тетиву лука. А на восемнадцатом году своей юной жизни — запрягла в позолоченную повозку тройку самых быстрых лошадей и впервые выехала на прогулку со сверстницами. К тому же Назым отличалась умом и сообразительностью.
Итак, девушка достигла того возраста, когда сердце начинало трепетать у каждого, кто хоть раз встречал ее. И стар и млад теряли дар речи при виде ее красоты, а тот, кто лишь слышал о Назым, проводил бессонные ночи, мечтая хоть краешком глаза глянуть на нее. Вот почему в этот переезд на джайляу юноши многих аулов о замиранием сердца ждали, когда проедет золоченая повозка Назым.
А весна была в самом разгаре, и люди не могли досыта надышаться ароматом зеленых лугов. Для юношей и девушек это время было особо привлекательным. Весь долгий день они пасли скот или хлопотали по хозяйству, зато ночью оставались под присмотром лишь единственного сторожа джайляу — золоторогого месяца...
В один из дней Азимбай созвал к себе своих детей. Первым преклонил перед ним колена старший, по имени Кабыршак. Рядом с ним, соответственно возрасту, сели ?араз, Дараз, Алшыораз, ?арымсак и Сарымсак. Заняла свое место перед отцом, сидевшим на торе — самом почетном месте,— и несравненная Назым. Отец помолчал, глядя на своих детей, после чего сказал:
— Сыновья мои На этом джайляу, у истока реки Ну, впадающей в озеро, родилась сестра ваша, моя единственная дочь Назым. И будет ей этим летом ровно восемнадцать. Мудрые предки говорили: восемнадцать — время зрелости сына и совершеннолетия дочери. Для родителей это время великой радости и великой печали. Сын женится, вводит в дом невестку, а дочь, рожденная для чужого очага, оставляет отцовское гнездо. И еще говорили предки: сын умножает свой род, дочь множит народ. И стоит ли напоминать, что привести в дом сноху и выдать замуж дочь — это не одно и то же...
Азимбай снова задумался, и сыновья с почтением ждали продолжения его речи. Назым смущенно опустила свои черные, прекрасные глаза.
— Да, выдать замуж дочь — нелегкое дело... Но как бы ни печалилось сердце, этот день настает. Так сыграем же свадьбу, и пусть вся округа радуется вместе с нами. Объявим всем, что наша Назым достигла совершенно¬летия! Что скоро будет праздник для всего народа. И пусть люди выгуливают скакунов для скачек, а борцы готовятся к поединкам! Мы же, дети мои, должны щедро, не скупясь угостить собравшихся, наградить состязающихся богатыми подарками, чтоб слух о нашем празднике прошел по всей степи. Вот почему я велел в этом году откочевать на джайляу раньше обычного. Мы устроим той и положимся на волю аллаха, чтобы Назым стала женой достойнейшего... Это все, что я хотел вам сказать, дети мои...
Братья радостно переглянулись. Караз подмигнул Даразу, Карымсак — Сарымсаку, Алшыораз улыбнулся сестре и кивнул ей, поздравляя. Лишь старший, Кабыршак, безмолвствовал, насупившись как сыч.
— Разве свадьбу девушки не справляют лишь после того, как ее родственники получат положенный калым? — наконец пробурчал он.
— Такова воля отца. И ты не смеешь препятствовать ему,— быстро ответил Алшыораз.
Азимбай молчал. Молчали и остальные его сыновья, не зная, кого из старших поддержать в этом споре.
И тогда Назым, как бы призывая братьев к спокойствию, встала и низко поклонилась отцу.
— Отец, душа моя! Я благодарна создателю и благодарна вам, родители мои, давшие мне жизнь. Осененная вашей добротой, осыпанная вашими милостями и щедротами росла я, и нет среди моих сверстниц девушки счастливее меня. Есть у меня и дорогая одежда, и драгоценные камни, а шестеро моих братьев — это шесть неприступных крепостей, охраняющих меня. Все вы заботились обо мне, наставляли меня добрым примером, мудрыми советами, и это — клад неиссякаемый, за это я всегда буду в долгу перед вами, бесценный отец мой и мои дорогие братья. И все же у меня есть одноединственное желание, и я хочу, чтобы вы знали его, прежде чем объявите народу о моем совершеннолетии. Позволите ли вы говорить мне дальше, отец, или мне умолкнуть, не испытывая более вашей доброты?
— Говори, Назымжан,— велел Азимбай.
— Тогда я решаюсь просить вас... Обычно джигиты сами выбирали невест... Так пусть же и девушка сможет выбрать себе суженого. В тот день, когда вы будете праздновать мое совершеннолетие, я сама укажу на джигита, который мне понравится. Я не хочу идти против вашей воли, но умоляю разрешить мне самой сделать выбор, выбор на всю жизнь.
— Ничего себе! Хорошо, если твой жених окажется знатным мырзой, а вдруг ты выберешь какого-нибудь голодранца?— скривился Кабыршак, — Жалеть о том не буду. Лишь бы он понравился мне и я ему,— потупившись, ответила Назым нежным голосом.
— Да разве бедняк может дать хороший калым?— встрял в разговор Караз.
— Зачем вам калым, Караз-ага?— с почтением обратилась к нему Назым.— Я не говорю обо всех казахах, но ведь среди ногайлинцев нет равных нам по богатству. Что толку от сорока лошадей, которых вы получите за меня, если мы не знаем счету своим табунам?..
— Вот как! Ты хочешь, чтобы мы отдали тебя без выкупа?— нахохлился Дараз. Назым не отступала.
— Предки, о которых толковал отец, говорили: «Встретишь достойного — отдавай дочь без выкупа...» И в народе есть поговорка: «Невеста без калыма, зато жених — подарок». Значит, предки наши и раньше выдавали дочерей без выкупа, если попадался хороший человек. Иначе откуда бы взялись эти пословицы и поговорки?
Караз и Дараз замешкались с ответом, и Алшыораз заулыбался, видя их растерянность.
— Но как ты собираешься жить, если выйдешь за бедняка?
Назым улыбнулась и сказала:
— Если я полюблю и он меня полюбит, то будем жить своим трудом и умением. Я умею валять войлок, могу соткать ковер. И свекра со свекровью прокормлю — если не бараниной, то зайчатиной. Вольная степь щедра к беднякам, много в ней живности: я и архара в силах подстрелить, и оленя... Не из парчи, так из звериных шкур сошью шубы и для мужа, и для свекра со свекровью, и для себя, и для детей. В мирное время буду хлопотать по хозяйству, а если нападет враг, стану мужу на подмогу. Пока есть игла в руке и стрелы на поясе, я сильна, братья мои.
Все посмотрели на Азимбая, сидевшего в раздумье.
— Уа, алла! Да сбудутся твои слова, дочь моя— наконец медленно выговорил он, благословляя Назым.
Азимбай объявил шести алашам, что назначают смотрины жениха для Назым, и в назначенный день народ Дешти-Кипчака — Великой кипчакской степи — валом повалил в аул, расположенный на берегу озера Ну. Двенадцатилетний юнец и шестидесятилетний старец, пешие и конные, чернь и знать — все собрались здесь. Из громадных черных котлов вываливались на подносы горы вареного мяса, из бесчисленных бурдюков лились реки кумыса. Голодные жадно набрасывались на еду, сытые привередничали, выбирая лакомые кусочки.
Для лихих наездников были устроены скачки — байга и-кокпар — козлодранье. Батыры мерялись силой в борьбе и стрельбе из лука, и победители были щедро награждены. Акыны, жырау, кюйши состязались в красноречии, но даже им не хватало слов, чтобы воспеть красоту Назым.
В полдень, когда той был в разгаре, глашатаи на ино¬ходцах пробрались сквозь толпу, возвещая во все услышанье:
— Смотрины!
— Скорее!
— К утесу Биртобе!
И народ бросился к утесу, причем каждый старался обогнать другого и первым оказаться в указанном месте. И стар и млад спешили к Биртобе, сгорая от нетерпения. Лишь родители Назым, Азимбай и его байбише, остались в своей юрте, привязав к порогу статного белого аргамака с лысинкой на лбу, чтобы с почестями встретить того человека, который назовется сватом, данным богом.
И у черни и у знати была одна мечта: завладеть красавицей Назым без выкупа — о чем еще может думать джигит. Бормоча, обращались они к духам святых и духам предков, ища у них благословения и поддержки. Назым — вот что было для них в этот день символом счастья и богатства.
Первыми прискакали к Биртобе молодые джигиты. За ними спешили карасакалы в меховых шапках. Последними ехали старики-аксакалы. Чтобы скрыть свои седины, они нарядились в тымаки из белой алтайской лисы и шубы из белого меха, из-под их широких сапог-саптама виднелись белые шерстяные носки, окаймленные бархатом, белые иноходцы нетерпеливо танцевали под ними, в руках они держали белые посохи наперевес. Они выглядели сдержаннее карасакалов и молодежи, но и у них внутри пылал жаркий огонь нетерпеливой надежды. «Крутитесь вокруг девчонки, которая вам во внучки годится!»— стыдили их джигиты. «С ума сошли старые шайтаны! На красавицу позарились!»—подбавляли жару старухи. Но аксакалы не смущались и не теряли надежды, хотя точил кое-кого из них червячок сомнения — хорошо, если достанется красавица Назым, а коли нет, тогда что? Тогда засмеют старухи, каждый будет пальцем указывать, проходу в ауле не дадут. И все-таки они упорно стремились к цели, мечтая хотя бы пройтись перед Назым, хотя бы увидеть ее белое лицо.
Назым вышла из крытой повозки и, плавно ступая, поднялась на башню Биртобе, что венчала утес. Своих подруг она оставила у подножия башни. Тонкие ноздри ее трепетали, бледные щеки окрасились румянцем, дыхание участилось. Белое шелковое платье Назым с оборками по подолу казалось собравшимся внизу легким облаком, зацепившимся за вершину утеса, красный камзол, подчеркивающий ее осиную талию, манил взоры... Назым, помедлив, преклонила колени и трижды поклонилась народу. И колебались в такт ее движениям украшения из филиновых перьев, и сверкало алмазное шитье на шапке...
— Назым!
— Назым!
— Будь счастлива!
— Многих тебе лет!
Люди шумели, но больше всех была взволнована Назым. Ей было страшно — вдруг не определит она в этой толпе самого благородного и достойного, вдруг сделает неправильный выбор! Но возгласы, достигшие ее ушей, казалось, успокоили и ободрили ее. Она прижала к груди тонкие пальцы, унизанные золотыми кольцами и перстнями.
— Родные мои!— сказала она.— Народ мой! Драгоценная колыбель моя! Все вы знаете нашу пословицу: «Равный да пребудет с равным, достойный — с достойным». Наши мудрые предки хотели, чтобы молодые люди сами искали себе пару и жили в счастливой любви и добром согласии. Но мы отчего-то забыли этот завет предков, и до сегодняшнего дня право выбора спутницы жизни было предоставлено только джигитам. Я хочу вернуться к древнему обычаю и думаю, что с сегодняшнего дня девушки тоже смогут выбирать своих суженых. Так пусть же тот, кто желает взять меня в жены, пройдет перед башней и ответит на два моих вопроса. Пусть скажет он, какими достоинствами обладает, чтобы свататься ко мне, и за что я ему полюбилась. Тому, кто понравится мне, я поклонюсь и протяну руки. Но если я не сделаю этого, если никто не придется мне по душе — не взыщите, и пуще того — не таите на меня обиды. Согласны?
— Хорошо, Назым!
— Согласны!
— Да поможет аллах сделать тебе счастливый выбор!..
Всадники беспорядочно столпились перед башней, причем сыновья баев и беков из кожи вон лезли, лишь бы попасть на глаза Назым первыми. Моложавый толстяк в дорогих мехах и златотканом халате вырвался вперед и оказался у самого подножия башни. Небрежно помахивая камчой, беспричинно скалясь во весь рот, он огляделся по сторонам и задрал голову, любуясь красавицей. Может, Назым казалась ему спелым яблоком, готовым сорваться с ветки, может, он грезил, что это яблоко уже у него на ладони, и он то причмокивал, то жмурился как кот, то широко раскрывал, почти выпучивал глаза. После чего вдруг заявил:
— Назым, выходи за меня замуж! Я желаю взять тебя в жены!
Люди так и покатились со смеху, услышав его голос и эти нелепые слова.
— Эй, ты лучше скажи, какие у тебя достоинства, чтобы так разговаривать с нашей Назым!— крикнул кто-то из толпы.
— Стоящий джигит никогда так нахально с девушкой разговаривать не станет,— заявил во всеуслышание кто-то другой.
Назым краешком глаза глянула в сторону незадачливого жениха и надменно дернула подбородком, указывая дорогу этому глупцу. Толстяк будто прилип к тому месту, где стоял. С большим трудом стронулся он, и все оглядывался, оглядывался, не сводя глаз с Назым, все еще надеясь на чудо. Но чуда не произошло. Назым и бровью не повела в его сторону. Хохотали люди, раздосадованный толстяк, прокладывая себе дорогу камчой, смешался с толпой, будто и не было его.
— Я из знатного рода,— громко заговорил другой джигит.— Я горжусь этим. Я — выше всяких смердов. Меня не спутаешь с чернью. Я пленен твоей красотой. Я понял: обладать красавицей — это предел и знак могущества. Я люблю тебя...
И Назым снова отвернулась, не желая больше слышать это бесконечное «я».
Множество джигитов прошло в этот день перед нею. Одни хвастались тем, что они отпрыски знатных баев, другие, что они приближены ко двору какого-то владыки, третьи похвалялись богатствами своих отцов — беков и мурз. Бедняки тоже были хороши — пытаясь угодить Назым, хвастались тоже, но уже не богатством, а своей невиданной скромностью и бескорыстием. Но лукавы были и их слова. И ни один из женихов не пришелся Назым по душе. Больше того, все они злили ее, и горестные мысли овладели девушкой. «И этих надутых индюков мы называем мужчинами? Ни один из них не показался мне умным человеком, ни один не мог похвастаться тонкостью чувств и душевным богатством. Их манит, моя красота, мое белое тело. Никто из них не удосужился вспомнить о моей душе. Они равнодушны к тому, что. я умею владеть копьем и луком, что я готова защищать родину вместе с мужчинами, если это когда-нибудь понадобится. Они думают о своем, о себе...»